Из воспоминаний Мирона Абрамовича Чигиринского
 
 

Разбирая старые записи, я нашел архив своего деда, Мирона Абрамовича Чигиринского. Он родился в старом Царицыне, ныне Волгограде, в 1905году, куда его семья переехала за несколько месяцев до его рождения с Украины, спасаясь от погромов.. Воспоминания детства он пронес через всю свою нелегкую жизнь. Там, в этом времени, остались его главная мечта — служить великому Искусству, стать профессиональным скрипачом. Вместо этого он был вынужден зарабатывать на пропитание своей семьи. И эта несообразность разрывала его жизнь на части.

Эти строки, идущие из детства и юности, рассказывают о том, как жили люди до нас. А ведь не зная этого, нельзя считать себя человеком

М.Геншпринг

 

Автобиография

 

Фотография 1950-го года

Я, Чигиринский Мирон Абрамович, родился в июле месяце 1905 г. в Сталинграде (ранее г. Царицын, Саратовской губернии) в семье служащих.

Отец, по профессии бухгалтер, умер в 1927 году.

Мать, домохозяйка, умерла в 1952 году.

В 1927 году я окончил среднюю школу второй ступени, получив среднее образование. В 1928 году поступил в Сталинградский тракторный техникум, который закончил в 1931 году, получив специальность техника-металлурга по прокатному делу. Одновременно с учебой в техникуме я находился на вечерней службе в Сталинградском железнодорожном клубе им. Воровского в должности культработника.

По окончании техникума в апреле 1931 г. я был направлен на работу на Сталинградский завод "Красный Октябрь", где работал на разных должностях в отделе главного металлурга, в производственных прокатных цехах, в Управлении капитального строительства в техническом отделе завода.

В начальный период работы на заводе я заочно учился в Днепропетровском металлургическом институте, который окончил в 1934 г., получив специальность инженера-металлурга по прокатному делу.

В период отечественной войны я с семьей был эвакуирован в г. Челябинск, где работал на Челябметзаводе, а затем на Челябинском ферросплавном заводе, откуда по распоряжению Наркомчермета в апреле1944 г. возвратился на завод "Красный Октябрь". Там я проработал до конца января месяца 1960 г.

По распоряжению Совнархоза СССР я с 28 января 1960 г. переведен в тех. отдел Совнархоза, где работал в должности старшего инженера.

Я член КПСС с 1945 г. Партвзысканий не имею. За границей не был. Родственников за границей не имею.

Я имею семью: жену-домохозяйку, сына 27 лет, работающего секретарем Краснооктябрьского Р.К. ВЛКСМ и дочь 19 лет, работающую санитаркой в областной больнице.

За участие в обороне Сталинграда и производственную работу имею Правительственные награды: 4 медали, орден Трудового Красного Знамени, и значок отличника соцсоревнования черной металлургии.

 

28.01.1960 г.

Раннее детство.

 

Помню себя с 3-х лет. Наша семья жила тогда (в 1908 г.) за Царицей. Аксакайская улица в доме № 10 квартира хозяина – Мошкова Андрея Аникеевича – потомственного волгаря. Домовладение А.А. состояло из 2-этажного деревянного дома, где мы жили, одноэтажного флигеля во дворе, где жила семья Тартаковских и одноэтажного домика, в котором жил хозяин со своей семьей. Кроме того, во дворе стояла еще ветхая изба на 2 оконца, где жила одинокая старушка Ильинична. Против этой избы стояло миножное заведение, где в зимний сезон (декабрь – февраль) наемные рабочие на больших решетчатых противнях в низко сводчатых печах обжаривали на железных решетках миногу, которую затем укладывали в низкие бочата, называемые "ушатами". Сам хозяин заливал уложенную миногу холодным миножным соусом, закупоривал ушаты и сажей, через металлический трафарет, надписывал на каждом "Миножное заведение А. Мошков, г. Царицын на Волге".

Еще во дворе (рядом с избой) были врыты в землю два столба, на перекладине которых были подвешены 10-пудовые весы для взвешивания при приемке плетеных корзин со свежей миногой, доставленной на санях заволжскими рыбаками.

Семья А. А. Мошкова состояла из тихой, богобоязненной староверки жены (второй) хозяина – Ефимы Киндеевны и детей от его первой жены; Елены Андреевны, Линуши, Миньки (Миши) и Фишки (Фиши). Ребята помогали отцу в рыболовецких делах и на живорыбном садке, Линуша – по домашнему хозяйству. Елена Андреевна, – старшая из детей, была замужем за служащим по имени Виктор Моисеевич. Елена Андреевна была статна и красива, но муж ее неожиданно покинул, не давая о себе знать. Несмотря на прошедшие с тех пор многие десятилетия, наши семьи взаимно сохранили теплые дружеские отношения, хотя от семьи Мошковых в живых остались лишь двое сыновей (на 1962 год).

Квартира, в которой мы жили, имела четыре комнаты, с парадной лестницей и дверью на улицу и черным ходом на кухню со двора. Расположение комнат было таким: спальня родителей с моей кроваткой, небольшим залом, где стояли письменный и круглый столы, столовой и маленькой детской, где стояли две кровати сестер. Брат Миша спал на брезентовой раскладушке в зале. Вся обстановка квартиры была очень и очень скромной; мягкая мебель, диван и кресла отсутствовали. Стулья были жесткие – венские. Работал в семье один отец. Он служил бухгалтером в так называемой "банкирской конторе Ф. М. Винницкого" – купца I гильдии – рыбопромьппленника.

Контора, где отец служил, находилась неподалеку от нашей квартиры и в 6-летнем возрасте меня мать посылала к отцу в полдень с кувшинчиком горячего какао и кусочком домашнего торта к отцу на полдник. Отец вставал в половине седьмого утра. К половине восьмого, выпив стакан чая, он уходил на службу. К 1 часу дня отец приходил обедать.

Вся семья собиралась в столовой ко времени обеда. После обеда отец отдыхал – уходил в спальню, просматривал и затем накрывал голову газетой "Русское слово". К 4 часам дня отец вновь уходил на службу и возвращался домой в 6 ч. – 6 ч. 30 м. вечера. Таково было расписание трудового дня отца. В 7 часов вечера семья ужинала. После этого времени всяк в семье занимался своим делом. Отец присаживался к письменному столику и занимался корреспонденцией, среди которой следует отметить письма к известному еврейскому писателю Шолом-Алейхему. Иногда отец снимал со стены скрипку (играл самоучкой) и играл народные еврейские песни.

Когда брату исполнилось 10 лет, и он уже учился в реальном училище, отец подарил ему мандолину. В отсутствие брата на занятиях я, 5-летний мальчуган, украдкой бренчал на его мандолине и подбирал по слуху мелодии песен и романсов, которые пели дома сестры и дядя – брат отца. Часто брат заставал меня с мандолиной, и тогда мне доставалось от него "на орехи", чтобы я не трогал его инструмента. К нам в дом заходил, друживший с папой, кантор синагоги Л. И. Тритуз, очень музыкальный и любивший музыку человек. В одно из своих посещений он услышал мою игру на мандолине, прослушал меня и объявил отцу, что меня надо учить игре на скрипке. После некоторых препирательств отец согласился отдать меня в музыкальное училище. Заодно в класс скрипичной игры решили определить и брата. Так как до начала учебного года (1 сентября) впереди было еще 2,5 месяца, на этот период на дому нас с братом подготавливал ученик старшего класса музыкального училища А. Школьник. И вот, наконец, мы с братом первый раз пошли в музыкальное училище, которое помещалось в городе, в одноэтажном белом, каменном здании на углу Маковской и Астраханской (ныне Советской) улицы. Пришли мы в класс преподавателя Гольдвассера, ученика Ауэра.

Так я начал учиться игре на скрипке, а через два года — семи лет поступил в 1-й класс частной Алексеевской гимназии.

Пока же, до поступления в гимназию, я занимался по музыке и днем носил отцу на службу его полдник — какао с печеньем.

Контора

 

И время посещений конторы на берегу Волги в летнюю пору было для меня самым интересным. Тут шла бойкая погрузка барж с рыбой в тарах, полутарах и вяленой рыбы в кулях. Обычно, берег оживал с раннего утра. Перед конторой, на разостланных на земле мешках, "звездой" — головами внутрь круга, лежат на своих, обтянутых кожей, погрузочных мешках грузчики в ожидании поденной работы. Рабочие — русские и татары — загорелые, в широких холстяных штанах и широких ситцевых рубахах, подпоясанных бечевкой, покуривали махорку, мирно переругивались, сплевывая через зубы на сторону. Но вот буксирный пароход подвел к высоким мосткам баржу с рыбой. Баржу надо быстро разгрузить, во избежание лишнего простоя и оплаты его владельцу баржи. Из конторы выходит Б. И. Мельников, служащий кассиром конторы им нанимателем грузчиков, и слегка сапогом (ходил в сапогах) дотронется до лаптя бригадира грузчиков Васи Артамонова и произнесет: "Вася, рыба пришла, надо разгружать баржу"... Вася на это обращение — не реагирует и продолжает беседу со своими товарищами. Мельников обращается вторично и третий раз к Васе. Результат тот же. Тогда, выведенный из терпения Б. И. Мельников, резко выкрикнув ругательство, плюет и чертыхается. Вася — немедленно реагирует на это и говорит басом в растяжку: "Борис Ильич, голуба, да ты бы давно так сказал, и все было бы в порядке".

После короткого торга бригада грузчиков нанята и приступает к разгрузке баржи. Однако самой разгрузке предшествует непременная котловая чарка водки на каждого грузчика. Всякий наем бригады грузчиков сопровождался непременным условием: столько-то денег плюс ведро (4 четвертины) водки. Первую четвертину ("аванс") наниматель представлял грузчикам немедленно, до начала работы; остальные три и расчет, — по выполнении работы. Таков был железный закон берега. Подвыпившие грузчики работали "с огнем" потом, получив расчет и, выпив остальные 3/4 ведра водки, шли по домам, вверх по извозу, вдребезги пьяные, голося песни, лобызаясь и в пьяной драке разрывая друг на друге скудные рубища.

Весной в конторе жизнь проходила в повседневном труде и представлялась мне очень занимательной.

Входя в прихожую одноэтажного деревянного здания, попадаешь затем в небольшую комнату, где на столике блестел медными гирями-ручками ручной винтовой пресс для оттиска на тонкой копировальной бумаге копий деловых писем. На другом большом столе стоял, всегда горячий, ведерный медный самовар с крепко заваренным чаем в маленьком чайнике на конфорке.

Тут же была стеклянная сахарница с пиленым сахаром и щипцами. Тогда было принято, что служащие получали жалование и к нему — чай и сахар хозяйские. "Заведовал" этой службой Иван Лоскутов (или дядя Ваня — для меня). Он же приказчик, он же завскладом товара.

Другая дверь из прихожей вела в большую комнату, где против двери стоял большой письменный стол с чернильным прибором и счетами. За этим столом занимался мой отец — старший бухгалтер. Налево от стола, у боковой стены, располагались три высокие конторки с такими же высокими табуретами. За конторками работали, беспрестанно стуча костяшками счет, двое конторщиков-братьев — Абрам и Илья Мельниковы (сыновья Бориса Ильича) и Исаак — брат папы. У противоположной стены стоял несгораемый шкаф и небольшой письменный стол. Тут работал сам Борис Ильич Мельников — кассир и инкассатор конторы. Рядом — дверь, которая вела в комнату-кабинет управляющего конторой Абрама Осиповича Маневича.

Все служащие являлись на службу ежедневно, управляющий посещал службу 2-3 раза в неделю.

Передав питание отцу, я обычно задерживался в конторе. Тогда дядя Ваня угощал меня крепким чаем с сахаром в прикуску. Нередко кассир Борис Ильич, завидя меня, подзывал и усаживал у своего стола. Затем открывал сейф, вынимал оттуда металлическую сетку, наполненную... золотыми монетами, которые высыпал передо мной на белый лист бумаги. "На, играй, бэбзик", говорил он, "только на пол не роняй". И вот я копался в груде золотых монет, на одной стороне которых выступал барельеф царя Николая II, а на обратной стороне – двуглавый орел. Я складывал монеты в столбики по их достоинству. Тогда-то я и узнал, что золотые делились на 25-и рублевые, "империалы" (15-и рублевые), "полуимпериалы" (7р 50коп), "десятки" и "пятерки". Борис Ильич серчал, если я нечаянно ронял на пол монету, издававшую при падении металлический звон. Наигравшись вволю, я уходил.

Иной раз я в конторе оказывался свидетелем любопытного зрелища. Мой отец был дружен с одним господином по фамилии Оксенгендлер. Этот человек, лет сорока, имел многочисленную семью из 9 человек. Жили они на одной улице с нами. Профессией этого человека была... карточная игра в "66". Этим и существовала семья Оксенгендлера. Я часто видел, как часов в шесть вечера к парадному крыльцу его квартиры подъезжал наемный извозчик и "Оксен", как мы его звали, садился в пролетку и ехал в клуб зала "Общественного собрания", где он просиживал за картами до глубокой ночи. Встав на следующее утро в 11 часов Оксен направлялся на прогулку и иногда заглядывал к отцу в контору. Тут-то я и оказывался свидетелем того, как Оксен, вынимая колоду карт, предлагал отцу "партию в 66", ставя на кон серебряный полтинник.

Тогда, сдвинув в сторону бумаги, отец принимал вызов и начиналась игра. Мой отец хорошо играл в "66" и стойко противостоял профессионалу Оксену, часто выигрывал и тогда клал монету себе в карман. Иногда игра длилась 1-1,5 часа. Интересно, что в это время все конторщики оставляли свои конторки и издали молча наблюдали картежный поединок, невольно вскрикивая при сложных ситуациях и шумно одобряя победы отца. При хорошем выигрыше отец бросал ребятам полтинник – на конфеты, что вызывало их восторг. В периоды поражений Оксен, раздраженный проигрышем, тут же рвал "несчастливую" колоду карт.

Иногда в контору приходил и младший сын кассира Мельникова Лев, которого я почему-то звал "козёл", и мы вдвоем потом выходили и "гуляли" по открытым рыбным складам с навесами, где под рогожами скрывались огромные навалы (под крышу) связок вяленной воблы. Понятно, сторож гонял нас, а мы, как мыши, скрывались под рогожами, рвали головы доброму десятку рыб, пока понравится одна из них.

Я считаю, что детство моё в этих условиях протекало безоблачно счастливо.

А в дом наш "от лица службы" дядя Ваня регулярно заглядывал, прикатывая полутарок сельди-залома, или таща ящик куреной воблы подледного лова, или тёши из белорыбицы, или большой (фунтов на 4-5) банки паюсной икры. Наша семья была всегда обеспечена всякими рыбопродуктами. Свежую же рыбу мама покупала на живорыбном садке у нашего квартирохозяина.

Помнится, как мы всей семьей ездили на лето в гости в Киев, к тете Хае. Тетя забирала свою многочисленную семью и нас, и все вместе мы обосновывались на ее даче под Киевом, в Боярке. Часто нас мама возила в Фастов, за Бояркой, к бабушке и родственникам папы — Быковым в Белую церковь. Украинская природа и быт оказывали своё влияние на нас всех и меня, конечно. Мне нравилась украинская речь, ласковая, мягкая. Нравились обычаи украинского быта. Я научился понимать украинскую речь и даже говорить. Мои родители родом с Украины: отец из местечка Ходаркова, мать из Фастова, Киевской губернии.

 

Школьные и музыка

 

Фотография 1922-го годаАлексеевская гимназия помещалась на Вознесенской улице, в городе. Путь от места жительства — неблизкий. Занятия в гимназии начинались с молитвы в общем зале "Господи, люди твоя". Закончив песнопения молитвы, строй гимназистов, по команде "налево" поворачивался в сторону, висевшего на стене, портрета царя и тогда зал оглашался пением гимна "Боже, царя храни". После этого, ученики неслись в свои классы, раздавался звонок и занятия начинались. Я любил русский язык, природоведение, немецкий язык, но особенно любил французский язык и обожал нашу учительницу Нину Васильевну. Я также любил "закон божий" и, несмотря на "иудейское вероисповедание", аккуратно посещал уроки "Ветхого завета", за что пользовался особым признанием со стороны батюшки — священника Воскресенского. И когда лентяй-богатей Гришка Пирогов "зарабатывал" двойку и крест, написанный батюшкой чернилами на лбу Гришки, я вызывался к кафедре и с увлечением рассказывал библейские легенды, заданные на урок. Пятерка с плюсом – была обычным вознаграждением за заданный урок.

Трудно себе представить, что через шесть десятилетий мне вьшло счастье встретиться вновь с нашей учительницей французского языка — и я ее узнал, и она вспомнила мою фамилию. Теперь ей уже за 75 лет, она еще преподает французский язык, но не в школе, а в институте иностранных языков в Москве. (Умерла в 1973 году.)

В общем, учеба в гимназии, затем в средней школе после Октября, не умалила моей любви к музыке и я одновременно занимался и в музыкальном училище, затем в музыкальном техникуме, который окончил в 1924 году. Для занятий по музыке мне не требовались напоминания. Я хорошо успевал. За первый год обучения у преподавателя Гольдвассера я прошел программу двух классов и с подготовительного был переведен сразу во второй класс, получив на экзамене пять с плюсом.

Мой учитель музыки обычно ставил меня (я был малого роста) между ног и подтягивал колки скрипки, настраивая инструмент. Первый раз я вышел на эстраду когда мне было б лет. Я играл "Resignation" Данкия. Запомнилось, что в программе я выступал под № 12. За мной должна была выступать, тринадцатой, другая ученица – певица. Заметив, что ее номер 13-й, она запротестовала и потребовала ее переместить на мою очередь. Т.о. она вышла на эстраду 12-й и... видимо от волнения, срезалась. Я же, под № 13, благополучно сыграл свою пьеску и заслужил дружные аплодисменты и похвалу учителя. В ходе учебы в музыкальном училище, я с удовольствием играл в симфоническом оркестре, которым дирижировал директор музыкального училища – пианист Савелий Иосифович Орлов. Я без всякого удовольствия посещал обязательные хоровые занятия под руководством Афрамеева. Моими педагогами были (после Гольдвассера) Кацман, Пестель, А. З. Шульгин – все ученики Ауэра. Я с охотой играл сонаты Бетховена и с Леной Зыряновой. Моими концертмейстерами были Тамара Бабенянц, Леля Лоскутова – строгая и требовательная.

Одноклассниками моими по классу скрипки были Петя Швец и Шура Трактина, с которыми вместе окончил музыкальный техникум. Все трое окончили с отличием, всем трем были выданы командировки в Московскую консерваторию. Петя Швец – окончил ее, Шура Трактина – окончила музыкальный институт им. Гнессиных, я – остался в Сталинграде и дальнейшее музыкальное образование мое прекратилось. Причиной этого явилась болезнь отца и тяжелое материальное положение семьи в связи с этим. С организацией Советской власти отец перешел на работу в Губсоюз рыбаков главным бухгалтером. Мы уже жили на Касимовской улице, дом №2, на втором этаже в благоустроенной квартире. И вот одному из скороспелых "вожаков" — И.Болотину — приглянулась наша квартира для организации в ней детского сада. Нас выселили в ветхую квартирку, негодную для жилья, на той же улице. Через год наша семья переехала в домовладение Пошуменского на Балашовской улице, дом №6. Отец в это время находился в Астрахани, где заболел злокачественной азиатской малярией, осложнением которой явился туберкулез лёгких. Ко времени окончания мной музтехникума отец скончался.

В период первых лет революции 1918-1920 гг. я был на службе в культсекторе политотдела штаба 10-й армии и много играл на концертах в войсковых частях, лазаретах и кораблях Волжской флотилии, за что получил красноармейский командирский паёк, которым кормилась семья. Время шло, Старшая сестра Женя работала фармацевтом в аптеке Шугама, сестра Фаня и брат Миша учились в Саратовском университете, и на каникулах приезжали домой.

С кончиной отца я должен был заботиться о больных матери и сестре – Фане и поступил в эстрадный оркестр ресторана "Люкс", одновременно работал (до 10.30 вечера) в кинотеатре "Красная звезда". Такое состояние длилось ряд лет, пока я не закончил учебу в техникуме, откуда поступил на завод "Красный Октябрь". Работа на заводе отдалила меня от музыкальной деятельности и лишь заводская художественная самодеятельность, в которой я участвовал, отдаленно напоминала мне о том, что было дороже всего на свете. А владел я инструментом уже довольно прилично. Достаточно сказать, что на выпускном экзамене (а затем и концерте) в музыкальном техникуме я играл, и — успешно, концерт "ми- минор" Мендельсона – все три части.

Моими друзьями в музыкальном мире так и остались Леля Лоскутова – пианистка, Костя Москвин – скрипач, Михаил Алексеевич Яковлев – скрипач, Дорохов Александр Гавриилович – виолончелист. Женя Коновалов – виолончелист, Вод – скрипач, Д. Попов – альтист, Дорохова Нина Александровна – пианистка, Женя Граубергер – скрипач. Большая часть этих людей уже умерла, оставив в душе теплые незабываемые воспоминания.

(К 1983 году из перечисленных друзей никого в живых не осталось.)

 

Выбор

 

Период с 1924 по 1930 года — самый трудный в моей жизни. Имея государственную командировку в Московскую консерваторию (которой меня премировали как окончившего музыкальный техником с отличием), я ею воспользоваться не имел возможности, так как наша семья находилась в бедственном положении из-за тяжелой болезни отца и болезни сестры. Работников в семье, кроме отца, не было в ту пору. И вместо продолжения музыкального образования я, 18-19тилетний юноша, стремился подработать своей скрипкой на жизнь. Отец скончался, и тяжесть этой утраты для меня удвоилась. Мечта о совершенствовании игры на скрипке таяла с годами, превращалась в мираж. Я делал все что мог для нашего существования: брался за временную и поденную работу музыкантом в кинотеатрах, рабочих клубах и ресторанах. Трудно себе представить, как угнетало меня сознание, что скрипка, которую я считал своим чистым, непорочным идеалом, превращалась в орудие ремесла. Особенно остро я это ощущал за пультом в ресторанах, где приходилось играть для разгульных нэпманов и пьяниц. И я сделал решительный для себя шаг — поступил в металлургический техникум. Днем я учился, вечером зарабатывал скрипкой, а ночью — учил уроки. Так длилось до 1931 года, когда я поступил на Сталинградский завод "Красный Октябрь". Эта работа была постоянной, дававший мне гарантированный заработок и даже, сверх того, увеличивался производственными премиями. Мой начальный оклад составлял 169 р. 36 к. С получением первой зарплаты я вздохнул свободнее.

К этому времени и сестра поступила на работу в бактериологическую лабораторию. Я обзавелся семьей, хотя жил в одной квартире с матерью и сестрой.

Работа на заводе первое время оглушала меня своим производственным шумом, обжигала атмосферой нагревательных печей и теплоизлучением прокатываемого горячего металла. На третий год работы в блюминг-крупносортном цехе, жар печей, металла, и сквозняки плохо защищенных стеновых панелей сказали свое вредное влияние, и я заболел в сильной степени фурункулезом. На теле почти не было места, не задетого гнойниками. Лечение амбулаторным путем не давало нужного эффекта. Тогда-то главный инженер завода Падуров Александр Ильич оказал мне незабываемую помощь, выдав из своего фонда бесплатную путевку на мерные ванны в Горячий Ключ, присовокупив к этому чек — на оклад премии — "для лечения". Затем, почти ежегодно в течение ряда лет, я ездил на Мацестинские серные ванны в Сочи и, наконец, избавился от злокачественного фурункулеза.

Вообще, в довоенные годы, я на производстве получал денежные и вещевые премии. Моей работой дирекция завода была довольна и я заметно продвигался вверх по служебной лестнице.

В послевоенные годы мои отношения с директором завода П. Матвеевым не отличались особой "теплотой" и это, конечно, сыграло свою роль при организации совнархозов. В январе 1960 г. директор завода "рекомендовал" меня на работу в Нижне-Волжский Совнархоз и я был переведен туда в Техническое управление, проработав на "Красном Октябре" 30 лет. Но и работая в Совнархозе, я часто посещал завод, так как контролировал ход выполнения мероприятий по внедрению новой техники на металлургических предприятиях.

 

Мои товарищи детской поры и юности.

 

В возрасте до 8 лет моими товарищами были Исаак Брашинский (проживающий ныне в Москве), Арон Дашевский, Зяма Эпштейн, Зяма Лундин (погиб в отеч. войну, врач), Сашук-татарин, сосед, Селик Гиммельман, Лева Мельников, Ш. Закурский, Рита и Муся Хорович, Лева Файбисович.

В юношеские годы моими друзьями были Зуня Тритуз (пианист), Миша Михеев (пианист), Шура Мухин (скрипач) Костя Москвин (скипач), Саша Дорохов (виолончелист), Сергей Солодовников (студент).

У Шуры Мухина (сосед) была лодка рыбацкого типа с 2мя парусами. Мы часто ездили за Волгу, на Горелый ерик, где жили 2-3 дня, ловили рыбу и жили в шалаше. Одно время, в летние каникулы, мы собирались у Мухиных на веранде и играли в "подкидного" вшестером: Шура, его отец Петр Данилович, их сосед Зиновий Иванович Синицын (шеф-повар гостиницы люкс), Сергей Солодовников, я и ещё один студент Жора Черединин. Играли мы подолгу – до1-2 ночи, с азартом, и вели "книгу текущего счета дураков", проигрыши каждого. Петр Данилович Мухин, по профессии счетовод, был общительным и обаятельным человеком. Его жена Мария Яковлевна, болезненная женщина, служила билетером в кинотеатре "Призыв", находящимся за Царицей.

С Костей Москвиным я познакомился в музыкальном училище Мы оба учились по классу скрипки у А.З.Шульгина. Костя жил на Херсонской улице в ветхом деревянном домике родителей. Здесь мы собирались и играли в составе: я – первая скрипка, Костя – вторая скрипка, Воскресенский – альт и В.А.Репников (брат купца-мануфактуриста) –виолончель. За пультом второй скрипки часто сидел также Михаил Алексеевич Яковлев – удивительно мирное и приятное существо без определённых занятий и заработков.

Часто я приходил к Косте на работу в Полиграфпром, где Костя работал гравером. Я с восхищением наблюдал за его работой высокого класса.

 

* на Балахнинской улице в домовладении Татаркина.

Из этого периода запомнилось только, что под нами, в нижнем этаже проживала многочисленная семья Б.И.Мельникова, у которого, к несчастью семьи, умерла жена и Борис Ильич вынужден был ввести новую хозяйку, которую привез из родных мест Белоруссии.

Из семьи домовладельца я запомнил его младшего сына Васю. Вскоре наша семья, состоявшая из 7 человек — родителей, брата отца и четверых детей — переехала на соседнюю [улицу].

 

*Из воспоминаний военных лет.

 

Был март 1942 г. Городской комитет обороны Сталинграда под председательством секретаря Обкома КПСС А.Чуянова принял решение о строительстве оборонительных рубежей на подступах к городу.

В соответствии с этим решением коллектив трудящихся завода "Красный Октябрь", построившись в трудовые отряды, приступил к работам по строительству оборонительных рубежей за Вишневой балкой заводского поселка.

Тогда же приказом директора завода П.В.Матвеева я был назначен начальником Краснооктябрьского сектора Сталинградского обвода по материально-техническому снабжения строительства оборонительных рубежей.

В мои обязанности входило решение вопросов по обеспечению строительно-монтажных работ на объекте строительства всеми необходимыми строительными материалами, инвентарем, а также оборудованием дотов и дзотов.

Партийные, советские и военные организации Сталинграда оказывали мне содействие и помощь, благодаря которой строительство оборонительных рубежей отличалось хорошим темпом и надлежащим качеством работ.

К этому времени враг подошел к Сталинграду.

Позже, в 1944 году за активное участие в строительстве оборонительных рубежей я был Правительством награжден медалью "За оборону Сталинграда".

К концу июня 1942 г. на завод прибыл зам. Наркома Черной металлургии СССР А.Г.Шереметев, который, ознакомившись обстановкой, дал указание эвакуировать основные кадры рабочих и инженерно-технических работников в г. Челябинск на строящийся Бакальский металлургический комбинат.

В соответствии с этим указанием был сформирован первый эвакуационный эшелон. 6 августа 1942 г. директор завода Матвеев назначил меня начальником эшелона.

В его составе из 30 пульмановских вагонов находилось 670 трудящихся завода и их семей. Эвакуированные были надлежащим образом обеспечены продуктами питания на все время пути следования эшелона. 11 августа 1942 г. эшелон двинулся в путь, который проходил от станции Банная Юго-Восточной железной дороги по временной ветке мимо заводов "Баррикады" и СТЗ до станции Портяновка (ныне Спартановка), затем к берегу Волги. Там далее через паромную переправу на левый берег Волги, откуда по временной ветке до станции Черный Яр. Далее эшелон следовал по Рязано-Уральской ж.д. через Оренбург до станции Шагал Южно-Уральской ж.д. – конечного пункта эшелона.

По прибытию на станцию назначения все эвакуированные были размещены на жительство в домах жителей окрестных сел и деревень и обеспечены пайковым питанием. Население и местные партийные и советские органы оказывали сочувственное внимание, помощь и поддержку эвакуированным, благодаря чему те быстро освоились с новой обстановкой и активно включились в работу по организации металлургического производства на Бакальском — ныне Челябинском металлургическом заводе.

С определением доставленных мною кадровиков ЗКО на работу ЧМЗ миссия моя как начальника первого эшелона была завершена, и я также включился в работу на ЧМЗ.

Через полтора года, 3 марта 1944 году, распоряжением Зам. Наркома Черной металлургии я был откомандирован назад на ЗКО, где в качестве начальника отдела оборудования включился в работу по восстановлению производственных цехов. К августу 1946 года эта работа успешно завершилась. Действовали все мартеновские печи первого и второго мартеновских цехов, все 13 прокатных станов завода и завершено восстановление цеха эмальпосуды.

За участие в восстановлении ЗКО я был Правительством награжден медалью "За восстановление черной металлургии Юга".

 

***

Наряду с работой по восстановлению родного завода, я вместе с коллективом участвовал в субботниках и воскресниках по расчистке территории заводского поселка, строительству жилых домов "Малой Франции" и посадкой скверов.

Кроме того, в свободные часы я принимал участие в художественной самодеятельности рабочего клуба завода им. Ленина, где являлся концертмейстером самодеятельного эстрадного оркестра.

В день Победы 9 мая 1945 года, когда на рассвете стало известно о полной победе над врагом и жители поселка Красного Октября вышли на площадь перед заводскими воротами, я с товарищами из художественной самодеятельности организовал на специальном грузовике эстрадные выступления, танцы и пение революционных и советских песен. День этот запомнился на всю жизнь.

[видно, подготовка статьи для какого-то издания.]

 

Музыкальные собрания у Дороховых.

 

В день, когда должно было состоятся наше музыкальное собрание, уже с утра в настроении чувствовался какой-то подъем. Весь день проходит в томительном и сладостном ожидании назначенного часа. Еще до начала занятий в Сталинградском Совнархозе прихожу к 7.30 утра, и разминка пальцев на скрипке длится до 7.30. утра, когда начинают приходить сотрудники. Иногда кто-то из них придет пораньше и тихо садится за свой стол, не мешая занятию. Потом футляр закрывается, начинается рабочий день. Но вот подходит время конца занятий. 3часа дня. И подхватив подмышку футляр, спешу к трамваю. Выхожу у угла дома быв. Рысина и быв. ФТИ им. Семашко и пересаживаюсь на трамвай, идущий за полотно. Как только проедешь под ж.д. мост к тюрьме, начинается заполотновский район. Здесь почти все дома сохранились с довоенных пор. Это невольно напоминает юношеские школьные годы. Здесь жили, и я к ним ходил заниматься, ученицы школы им. Белинского Зоя Орлянская и Анна Кречина. А дальше по донской улице жили Анатолий Синицын и против его дома — Леля Лоскутова, к которой я приходил репетировать по музыке “Балладу и полонез” Вьетана.

Вот, подальше, повыше, туда – по Невской идешь и поворачиваешь на Совнаркомовскую улицу. Угловой деревянный "финский" дом – тут жили Изнаирские, а подальше, через три дома начинается штакетник с деревянной калиткой, ведший во двор деревянного домика №5, принадлежавшего Дороховым.

Летом хозяин дома Саша Дорохов в соломенной шляпе, нагнувшись над грядками, работает в садике на огороде. Раскидистый старый абрикос шатром раскинул тень. А под ним, в радиусе 3х метров почва усеяна опавшими зрелыми плодами. Аромат абрикоса терпкий и сладостный. На ступеньках крыльца приветливо встречает хозяйка — Лидия Дмитриевна. Я прохожу в дом и располагаюсь в малюсенькой гостиной, где мы квартетом или квинтетом садимся за круглый стол, на котором ставим складные пюпитры. Пока партнеры не пришли, я провожу разминку пальцев на скрипке. >

Глядишь, Саша освободился от садовых работ и пришла с работы его дочь — пианистка Ниночка. И мы затевали трио. Играем, что придется: Глинку "Не искушай" "Ноктюрн" Шопена, Мендельсона "Персидскую песнь", Масснэ, Чайковского, Рахманинова. Лидия Дмитриевна сидит в соседней комнатке-кухне и тихо, тихо плачет, точно предчувствует ее сердце скорую нашу разлуку, скорую утрату своего друга жизни – Сашу...

Делаем перерыв в игре. Лидия Дмитриевна усаживает пить чай и делится воспоминаниями об "Лексеиче" — Михаиле Алексеевиче Яковлеве. Этот человек, идеалист по своей натуре, не имел профессии и постоянного заработка, и жил в бедности, порой не имея на хлеб. Лидия Дмитриевна "приучила" его приходить к ним, кормила обедом и давала кое-что поесть с собой. Михаил Алексеевич играл на скрипке и до войны был нашим партнером квартете у Кости Москвина на Херсонской улице. Вот Лидия Дмитриевна и сосватала его такой же, как Алексеевич, одинокой, и он женился на ней. Кгда случался разовый заработок у "Лексеича", он приглашал Дороховых к себе на чай. Купит чаю, сахару, а на колбасу, на хлеб денег уже нет. "Натанька", кричит он своей подруге, "ставь самовар, наши пришли!". Погиб Михаил Алексеевич в период нашествия немцев на Сталинград. Заполотновский район занимался немцами. Какому-то "фрицу" приглянулась скрипка его, и , схватив ее, немец прыгнул в кузов грузовика и уехал, а Михаил Алексеевич долго бежал за машиной, крича "отдай мою скрипку!", пока, выбившись из сил, не упал на пыльную мостовую…. Умер Михаил Алексеевич в своей полуразрушенной бомбежкой хижине от голода и истощения сил. За ним последовала и его подруга "Натанька", как он ее ласково звал.

...Но вот пришли остальные участники нашего музыкального кружка: Владимир Дмитриевич Попов, альтист, в прошлом — оперный певец, затем инженер-преподаватель Сталинградского механического института, и второй скрипач Андрей Маркович Бод, с которым я знаком с юношеских лет по занятиям в муз. училище. В зрелые годы Андрей Маркович, инженер-механик, работал долгие годы на СТЗ в конструкторском бюро, затем — пенсионер, как и Владимир Дмитриевич. Оба они жили в поселке Тракторного завода. Да, жили. По приезде моем в Москву, я с октября 1964 года переписывался с Сашей Дороховым и А.М.Бодом. В 1965 году умер Саша от склероза сосудов, затем, в 1968 году, в марте скончался от рака легких Андрей Маркович, и вслед за ним ушел из жизни Вл. Дмитриевич Попов – 75 лет. Из нашей группы в живых только двое — дочь Саши Дорохова, Ниночка, да я, "покорный слуга"... (Ниночка скончалась 20 октября 1970 года. Умерла она вследствие допущенной нелепой небрежности к своему здоровью. За 5 дней до кончины у Ниночки возник инфаркт миокарда. Пренебрегая рекомендациями врачей, больная в постель не ложилась, а была на ногах. В итоге на 5й день наступила внезапная смерть в результате разрыва сердца. За несколько дней до смерти Ниночки я был у них на новой квартире на ул. КИМ за Царицей. Через две недели в Москве получил письмо Лидии Дмитриевны о смерти Ниночки.)

Ну вот... Собрались все члены музыкального кружка. Настраиваются инструменты и на пюпитры ставятся партитуры квартетов Бетховена, затем следует Гайдн, Бородин (2й квартет), Моцарт. К пианино присаживается Ниночка и мы играем квинтет Шумана бесподобной красоты. Шумановским квинтетом обычно, чаще других игранным, заканчивался наш очередной музыкальный вечер.

Такой музыкальной зарядкой каждый из нашего кружка жил до следующей субботы. Собирались мы по субботам. С середины июня и до 1 сентября у нас объявлялись каникулы, так как в жаркую летнюю пору трудно было играть в помещении.

Однако, дождаться 1 сентября было нелегко, так как тоска по музыке одолевала каждого из нас, и мы поодиночке приезжали в разное время к Дороховым повидаться, поговорить, поделиться новостями и воспоминаниями. Лидия Дмитриевна бывало намоет целую большую чашку винограда, слив, яблок и крыжовника из своего садика и беседа "сдабривалась" фруктами. Хороший, гостеприимный, и удивительно сердечный и ласковый был дом Дороховых. Невозможно без улыбки сердца вспоминать о нем...

Потом я приезжал в Волгоград в 1966 году. Конечно же в один из своих ограниченном временем командировки вечеров, я посетил Дороховых на Совнаркомовской улице. Саши уже не было на свете. Исчезла и его замечательная виолончель, которую продали, так как имелась нужда в средствах. Вроде и дом тот, и обитатели те же, но как грустно было сидеть за тем же кухонным столиком, пить чай и вспоминать о хозяине дома — замечательном человеке Саше Дорохове. Садик при доме был предан забвению. Никто его уже не обрабатывал, не ухаживал. Растения засохли. И только старый абрикос еще давал тень, питаясь подземной влагой своими жилистыми старыми корнями.

С чувством досадной грусти уходил я от Дороховых, простившись со всеми. Ниночка проводила меня до угла. Не знаю, доведется ли еще когда-нибудь повидать Дороховых. Построены новые многоэтажные дома, старые снесены. Снесли и домик Дороховых. которых переселили за Царицу, за новый мост. на ул. КИМ. Редкие письма связывают теперь нас. И письма эти малорадостны, в них больше жалоб на нездоровье, усталость, сообщения об ушедших из жизни за это время общих знакомых, и, редко, воспоминания о том периоде, когда нашу жизнь скрашивала музыка в наших музыкальных собраниях.

Как-то в 1962 году из Новокузнецка приехал в Волгоград Женя Грауберг, с которым мы учились в музыкальном училище, а позднее вместе подрабатывали в кинотеатрах "Призыв", "Красная звезда" и клубе им. Воровского. Женя не отличался особой техникой и тоном игры, на был, в общем, подходящим партнером. Он был очень компанейский человек, весельчак и шутник, но со своеобразным, типично немецким, расчетливым характером.

Через много лет, после эвакуации из Сталинграда в 1942 году, почти через 20 лет Женя приехал в гости в родные края. Вот и пошли мы с ним к Дороховым, захватив по пути бутылку вина. Веселый был вечер у Дороховых, много воспоминаний и много шуток было тогда, хотя на душе у меня вовсе не было так весело. Неопределенность моего состояния лишала меня человеческих радостей. На душе было тяжело. Трудное то для меня было время.